Последний диргем

Заказать книгу

Вы можете заказать аудиокнигу в чтении автора, электронную книгу или книгу, напечатанную на бумаге.

Отрывок из аудиокниги можно послушать здесь.

А.А. Павловъ

СКАЗКА  О  ВИКИНГАХЪ ВЪ  ВОСТОЧНОЙ   ЕВРОПЕ

Стекольно

“Viking”  

1983

Все привидения вымышлены.

Какое бы то ни было сходство является совершенно случайным.

Реально только время действия. 

Варяжский  бог  тебе  судья,

Диргемоносная  ладья!

Не  раз  ходил  на   абордаж

Твой  вечно  пьяный  экипаж

И  за  деньгами  плыл  в  набег

Вдоль  берегов  великих  рек.

А  кто  вернулся  —  страхи  прочь!

Потом  гуляли  день  и  ночь,

Не  выходя  из  кабака,

Пока  держала  рог  рука,

И  брага,  с  пивом  пополам,

Лилась  по  земляным  полам.

И  всё  сходило  шито-крыто,  —

Разбой  был  первой  формой  сбыта  —

Сбывали  ножик  под  ребро,

А  получали  серебро.

Шатались  толпы  —  кто куда,  

Шумели  протогорода.

В  финансах  халифата  —  дырка,

Но  в  серебре  купалась  Бирка.

Не  зря  ходила  молодёжь

На  беспрепятственный  грабёж!

  1.  От  Ладоги  до  Данаприя

     Поздним  утром  года  неведомо  какого,  в  глухом,  заболоченном  и  залесённом  устье  Невы,  более  похожем  тогда  на  морской  залив,  послышалась  хриплая  ругань,  нестройное  плескание  двух  разболтанных  вёсел, свирепый звук  оплеухи  и  вопль :

—  Да  вот  же,  мать  твою …  река!  — а  затем  пошли  идиоматические  обороты,  которых  в  трезвом  состоянии  избегали  даже  викинги.

   После  этого  из-за  лесистого  угла  показалась  ободранная  и  обшарпанная ладья  со  множеством  свежих  и  старых  заплат,  дырявым  и  заштопанным  парусом  и  железными  скрепами  по  всем  бортам.  Ладья  отчаянно   скрипела  и  шла  то  вкривь,  то  вкось.  Сидевший  на  руле  варяг  с  синяком  под  глазом  в  который  раз  говорил,  что  лучше  бы  пропить  её  в  земле  франков,  где  за  неё  честно  давали  два  денария.

—  Помолчи,  Вальдамар,  —  сказал  тощий,  чернобородый  и  видно  много повидавший  варяг,  —  мы  вступаем  в  земли  Гардарики.  В  Ладоге  за  ладью  дадут  пять  диргемов.

—    Х ..  тебе  дадут,  а  не  диргемы!  —  донеслось  с  носа  ладьи.

   Мы  забыли  сказать,  что  головы  дракона  на  носу  не  было.  Она  была  заложена  в  одном  из  приморских  кабаков  земли  франков.  Вместо  дракона  к  носовому  штевню  был  прикручен  верёвками  варяг,  который  изрыгал  проклятия  и  богохульства.  Таким  образом  он  гораздо  лучше  отпугивал  в  море  злых  духов,  чем  дракон.  Духи  в  ужасе  так  и  разлетались  в  разные  стороны  от  страшной  ладьи.  Такого  не  видели  даже  они.  

    Между  тем,  ладья  с  руганью,  проклятиями,  с  нестройным  плеском  обоих  вёсел,  отчаянно  скрипя  и  бестолково  вихляя,  медленно  поднималась  вверх  по  Неве.

    —   Дай  ему  хлебнуть,  Сигурд,  —  может,  замолчит,  —  скривился  Бурислейф.

    —   Пей,  сволочь,  —   и   Сигурд   поднёс  связанному  ковш  браги.  Раздалось  бульканье,  а  потом  такое  выражение,  от  которого  в окрестных лесах  осыпались  все  сосновые  шишки.  

   Тут  варяги  вспомнили,  что  надо  отвязать  Гери,  чтобы  не  спугнуть  духов  земли,  и  он  один  допил  из  бочонка  всю  брагу.  После  чего,  нетвёрдо  стоя  на  ногах,  изрёк,  что  тут  будет  город  со  множеством  кабаков,  и,  притом,  не  маленьких.  Остальные  легли  со  смеху,  и  ладью  стало  сносить  назад.

  —  Ой,  не  могу!   —   задыхался  от   смеха   Вальдамар,  —  тут  же  болото — кочка  на  кочке!   Тут  даже  причалить  негде!  Но  в  это  время  ладью  развернуло  течением  и  он  опять  схватился  за  весло.  А  Гери  уже  спал,  подложив  под  голову  бочонок  из-под  браги.

   На  берегу  показалась  отмель.  Хотели,  было,  пристать,  но  тут  из  зелени      сначала   высунулась  белобрысая   чудская   голова,  а  потом  стрела  с  каменным   наконечником  пробила  гнилой  борт  ладьи  и  вышибла  доску  из  последнего  бочонка  с  брагой.  Раздался  дружный  вопль  проклятий  и  варяги  торопливо  зашлёпали  вёслами.  Ладья  заскрипела  всем  корпусом  и  вильнула  в  другую  сторону.  Словоохотливый  Сигурд  тут  же  стал  вспоминать,  что  где-то  такое  видел,  —  не  то  в   Гренландии,  не  то  в  Германии.  А,  может,  в  Испании.  А,  может,  ещё  где.

    Но  тут  варяги  высказали  часть  того,  что  они  думают  о  правдивости  Сигурда.  В  ответ  Сигурд  заявил,  что  имеет  на  это  полное  римское  право,  хотя  гражданином  Рима  никогда  не  был,  и  вообще  в  Италии  не  появлялся.

    Когда  до  Ладоги  осталось  плыть  один  день,  до  наших  друзей  дошли  смутные  слухи,  что  де  в  Ладоге  неспокойно,  что  вышел  де  новый  эдикт  князя  Владимира,  в  котором  все  порядочные  люди,  промышляющие  кто,  где  и  чем   придётся,  зачислены  в  разбойники.  Рассказывали  и  такое,  что  теперь  нельзя  уже  выйти  честному  человеку  с  кистенём  на  большую  дорогу  организовывать  негласно  вольную  таможню  под  небожеские  проценты.

—   Конец  нашей  вольности!  —  орали  местные  мужики  и  зарывали  в  землю  свои  жалкие  пожитки  в  виде  котлов   с  диргемами  и  денариями.  Наиболее  озлобленные  организовывали  отряды,  и  на  лесных  дорогах  компенсировали  моральный  ущерб.  Княжеские  дружинники  время  от  времени,  построившись  цепью,  с  копьями  наперевес,  прочёсывали  эти  леса,  но  никогда  никого  не  находили.

    Итак,  узнав  всё  это,  наши  варяги  стали  совещаться.  Если  бы  каждое  ругательство  становилось  стрелой  или  копьём,  то  конунга  Вальдамара  не  было  бы  в  живых  ровно  157  раз.  Наконец,  было  решено,  что  надо  заслать  в  Ладогу  лазутчика  и  три  дня  ждать  его  на  месте.  Бросили  жребий.  Жребий,  естественно,  выпал  на  Вальдамара  Пьяницу,  который  всё  ещё  спал  после  вчерашнего.  Окунув  Вальдамара  в  воду,  варяги  вкратце  объяснили  ему  задачу,  поставили  на  ноги,  повернули  лицом  к  Ладоге  и  придали  ускорение.  

     Через  неделю  стало  ясно,  что  ждать  Вальдамара  бесполезно,  и  бесстрашная  ладья  смело  направилась  к  ладожской  пристани.

     Дело  обстояло  так,  что  у  ладожского  конунга   Анатоля  Плифы  был  любимый  рыжий  кот  по  имени  Берсерк.  Конечно,  это  был  уже  не  тот  кот,  что  приплыл  сюда  с  Рюриком  и  о  котором  поётся  в  песне,  а  его  далёкий  потомок.  Однако  Берсерк  отличался  крупными  размерами  и  злобным  нравом.  На  охоте  конунг  использовал  кота  вместо  охотничьей  собаки.

И  вот,  как  раз  в  тот  момент,  когда  наши  варяги  высаживались  на  ладожской  пристани,  кот  Берсерк  погнался  за  мышкой,  а  та  соскочила  на  борт  ладьи.

      Мышка  бежала,  хвостиком  махнула,  и  от  этого-то  ладья,  державшаяся  на  плаву  на  честном  слове  Гери  Жадного,  развалилась  на  части  и  тихо  пошла  ко  дну.  Почему  это  не  случилось до  начала  плавания  —  оставалось  загадкой.  

    Ничего  этого  варяги  не  видели,  так  как  вышли  на  пристань  и  приняли  красивые  позы  бывалых  мореплавателей.   Бурислейф  огладил  свою  ухоженную  чёрную  бороду  и  выставил  вперёд  франкскую  суму  с  золотой  вышивкой  —  своё  главное  сокровище.  Гери  рассеянно  вытащил  заморский  овощ  ананас  и  стал  его  надкусывать.  Эйно  поглубже  надвинул  шлем  —  так  он  меньше  походил  на  чудина.  Сигурд  с  помощью  специального  шаблона  попытался  придать  своему  лицу  римско-греческий  профиль.

     И  в  эту минуту  их  торжества  сзади раздалось  тихое:   буль-буль-буль…  Судорожно  обернувшись,  наши  герои  увидели  только  кончик  мачты,  стремительно  уходившей  под  воду.  Но  делать  было  нечего,  и  они  отправились  в  город  искать  пропавшего Вальдамара.

    На  ладожских  заборах  были развешаны  пергаменные  листы  с  эдиктом  князя  Владимира  против  разбойников.  По-русски  и  по-славянски  эдикт  внятно  грозил  отсечением  головы.  Немногие  грамотеи  читали  его  вслух,  запинаясь  на  каждой  букве.  Написано  было  про  них.  Населению  Ладоги  грозила  безработица.

    Сигурд  спросил толпу,  где  найти  Вальдамара  Пьяницу.  Несколько  тоскливых  голосов  ответили,  что  Вальдамар  третий  день  сидит  в  бражном  подклете  у  Парамоня  двора.  

—   С  горя,  должно  быть,  —  сказал  один  голос.

—   Наш  человек,  —  добавил  второй.

    Вальдамару   как  раз не  хватало  на  последний  ковш  медовухи,  и  он  с  помощью  гвоздя  соскребал  с  меча  позолоту.  Под  левым  глазом  у  него  был синяк,  а  справа  у  пояса  —  кистень.  Об  источниках  своих  доходов  Вальдамар  умолчал.

    Увидев  своих,  Вальдамар,  качаясь,  вышел  вперёд,  выставил  вперёд  ногу,  выпятил  пузо,  надул  щёки  и  упёр  руку  в  бок.  Поэтому  всем  стало  ясно,  что  серьёзный  разговор  с  Вальдамаром  состоится  не  раньше  завтрашнего  утра.

—  Никуда  я  отсюда  не  поеду!  Тут  я  и  останусь!!-  заорал  Вальдамар, сильно кренясь  вперёд,  как  драккар перед  боевым  разворотом.  При  этом  он  попал  в  полосу  света  коптящего  светильника,  и  стало  видно,  что  глаза  у  него  стеклянные —  точь-в-точь,  как  те  бусы,  которые  уже  тогда  подбирали  «детки  малые»  под  стенкой  ладожской  крепости.

    Итак,  ввалившись  в  подклет,  Гери  и  Бурислейф  хриплыми  от  жажды  голосами  прямо  с  порога  заорали,  чтобы  им  дали  питьё  и  закуску.  Вальдамар  присоединил  к  их  хору свой  нетрезвый  голос.  Корчмарь  покосился  на их  небритые  лица,  истрёпанные  плащи  и  облупленные  ножны  мечей,  и  стал  рыться  в  припасах.  Он  отставил  амфоры  с  греческим  вином  (на  одной  Вальдамар  увидел  руну  «соль»  и  какие-то  непонятные  знаки),  бочки  с  брагой,  долго  рылся  под  стойкой  и  наконец  извлёк  маленький  бочонок,  из  которого  исходил  острый  запах  сивухи  и  прокисшего хлеба.  К  этому  он  добавил  ещё  половину  заплесневевшего  окорока  с  пригоршней  каменных  сухарей.  И  Бурислейф  понял,  что  на  большее  рассчитывать  нечего.

    После  третьего  ковшика  оживший  Вальдамар  согласился  ехать  куда  угодно,  только  как можно  дальше  от  Ладоги.  Потом  выяснилось,  что  у  него  были  для  этого  очень  веские  причины.

    Ночь  провели  в  той  же  корчме  на соломе,  которой,  по  варяжскому  обычаю  был  выстлан  пол.  Пословица:  «Знал  бы  куда  упасть  —  соломки  бы  подстелил»  —  это  оттуда.  Варяги  падали  в  конце попойки равномерно на  всю  поверхность  пола,  так  что соломы  на  нём  хватало.

    Утром  им  принесли  какой-то  мутный  напиток  со  странным  характерным  запахом.  Оказалось,  что  здешние  аборигены  всегда  пьют  его  по  утрам,  чтобы  снять  нервное  напряжение.  Отхлебнув,  Бурислейф  понял,  что  аборигены  правы.

—    Восхитительно,  — сказал  Гери.

—    Божественно!  —  вторил  Вальдамар.

—   Ещё  бы,  —  сказал  тощий  варяг  за столом  справа,  —  это  ведь  национальный  напиток  аборигенов.

—     А  как  его  зовут?  —  спросил Сигурд.

—     Рассол  —  ответил  сосед.

   Друзья  тут  же  решили,  что  утром  грузят  в  ладью  большую  бочку  национального  напитка.

    После  рассола  Эйно  подсел  к  дальнему  столу,  и  вокруг  него  тут  же  собралась  всякая  чудь  —  местная,  заволочская  и  поволжская,  и  даже  один  угрин  с  Железных  Ворот.  

    Эйно  говорил  что-то  по-чудски,  размахивал  руками  и  показывал  пальцем  то  вверх,  то  вниз,  то  за  спину.  Все  чудины  согласно  кивали  и,  видно,  поддакивали.  Сигурд  попробовал  что-то  спросить  у  Эйно,  но  тот  через  плечо ответил  что-то  по-чудски,  и  вся  чудь,  которая  там  была  —  Мурома,  мордва,  весь,  ижора  и  корела,  одобрительно  зашумела  и  захлопала  с  радостным  гулом.  Видно,  сказано  было  изрядно.  Даже  угрин  и  емин,  к  тому  времени  лежавшие  на  соломе под  лавкой,  буркнули  что-то  одобрительное.

   —  Ни    хрена   не    понимаю,    —  честно  сознался  Сигурд,  и  углубился  в  дегустацию  благородного  напитка.

    Уже  потом, после отплытия  из  Ладоги началось  такое…

    Ижора отправила  посла  в  Киев  с  отказом  платить  дань  (правда,  Киева  посол  не  нашёл,  потому  что  надолго  застрял  в  кабаке  Смоленска).  Весь  потребовала  самостоятельности.  Мурома  и  мордва  выгнали  сборщиков  дани  и  при  этом  сильно  их  измордовали.  Корела  попробовала,  было,  основать  свою  республику,  но  потом  плюнула  и махнула  рукой.  А  прикормленные  в  Ладоге  Анатолем  Плинфой  емь  и  сумь  совершили  такой  набег  на  эту  Ладогу,  что  восстановление  стены  князя Олега пришлось  отложить  по  техническим  причинам.  И,  в  довершение  всего,  из  болот  и  лесов  вылезли  люди  Нерома,  короче  говоря,  длинные  курганы  (давно  и  основательно  в   эти  болота  и  леса  загнанные),  и  тоже  что-то  требовали.

     Дружинники  сбились  с  ног,  хватая  недовольных.  Те,  в  свою  очередь,  хватали  дружинников.  Дружинники  в  ответ  применяли  грубую  физическую  силу  и  высокую  профессиональную  выучку. По  чудским  лесам  и  болотам  стояли  гвалт  и  сумятица.  Против  Чуди  послали,  было,  Добрыню,  но  тот,  по  слухам,  запил,  брал  взятки,  завёл  на  эти  деньги  штат  наложниц,  и  боевые  действия  пошли  вяло.

    Зачинщика  беспорядков  уже  потом  искали  по  Новгородской  земле  три  года,  но  Эйно,  как  мы  знаем,  ещё  в  начале  этого  срока,  в  обществе  варягов  уже  подплывал  к  городу  Свинску.

   Последствия  же  смуты  были  неописуемы.  Стоило  только  Всеславу  Полоцкому  в  земле  води  спустя  много  лет  назвать  имя  Эйно,  как  водь  пошла  с  ним  на  Новгород  вся  поголовно.

   После  ладожского  кабака  варяги  отправились  на  ночлег,  оглашая  соплеменную  Варяжскую  улицу  нестройными  криками,  и  спотыкаясь  о  ладейные  заклёпки  на  досках  мостовой  (двое  суток  они  незаметно  прогуляли,  поэтому-то  и  счёт  дней  у  них  потом  не  сошёлся,  сколько  друзья  ни  ломали  головы).   Хотели  сначала  оставить  Гери  дрыхнуть  в  кабаке  под  лавкой  —  тащить  его  с  собой  было  попросту  лень  —  но  потом  передумали.  Потом  они  передумали  ещё  раз  и  оставили  Гери  на  полпути  в  густых  зарослях  крапивы.  Крапива  тут  же  увяла.      

    Ночевали  варяги  в  старом  пустом  корабельном  сарае,  у  самой  кромки  Волхова.   Двери  в  сарае  были  выломаны  до  них,  а  через  крышу  светили  звёзды.  Сигурд  хотел,  было,  залезть  в  воду,  но  передумал,  вспомнив  о  русалках.  Вообще-то,  в  этих  случаях  все  добрые  люди  привязывают  под  мышки  полынь,  чтобы  русалки  не  защекотали,  но  полыни  у  варягов  не  было.   Вместо  неё  они  первым  запускали  в   воду  Гери,  что  действовало  похлеще  полыни,  и  разгоняло  русалок  на  полверсты. 

Итак,  в  воду  Сигурд  не  полез,  но  место  ему  досталось  с  краю,  и  рядом  плескалось  —  не  то  просто вода,  не  то  рыба.   Только  Сигурд  закрыл  глаза,  как  плеснуло громче.  Сигурд  с  натугой  открыл  один  глаз  —  на  помосте  рядом  с  водой  сидела  русалка.  Хвоста  у  неё,  правда,  не  было;  более  того,  русалка  была  одета  в  чёрный  свитер  и  такие  же  узкие  штаны.  С  русалки  стекала  вода. Сигурд  поднатужился,  открыл  второй  глаз  и  тут  увидел  на  левой  щеке  русалки  несколько  зелёных  чешуек.  Все  сомнения  исчезли.  Русалка,  заметив,  что  на  неё  обращают  внимание,  стала  непринуждённо  принимать  самые  обольстительные  позы.  Сигурд  приподнялся  и  попытался  достать  русалку,  но  та  отодвинулась,  и  поманила   Сигурда  пальчиком.  Сигурд  выставил  руки  и  ринулся  вперёд  с  хриплой  варяжской  руганью,  но  тут  русалка  скользнула  в  воду  под  самой  рукой,  и  в  воде  исчезла,   и  даже  без  всплеска  и  пузырей. 

Сигурд  повернулся  к  своей  лежанке,  но  там  его  ждали  два  других  персонажа  —  на  соломе  сидели  маленькие  зелёные  чёртики,  и   тоже   манили   Сигурда  пальцами.  Сигурд  сотворил  знамение  Тора,  рухнул  на  них,  придавил,  и  уже  не  просыпался  до  утра. 

А  утром  выяснилось,  что  русалку  видел  ещё  Вальдамар  Пьяница,  только  встать  он  не  мог. 

Стали  думать,  что  делать  дальше.  Отступать  с  занятого  места  было  не  в  принципах  варягов.  Узнали,  что  первым  докой  по  части  русалок  в  Ладоге  является  казначей  Кильдя,  который  и  вызвался  помочь,  содрав  с  варягов  за  услуги  последние  два  денария. 

Как  только  стемнело,  варяги  устроили  засаду.  Русалка  появилась  ровно  в  полночь,  и  опять  стала  принимать  перед  Сигурдом  самые  соблазнительные  позы.  Сигурд  рванулся  вперёд,  русалка  —  назад,  но  она  не  знала,  что  там  в  куче   соломы   и  сухих  водорослей  сидел  в  засаде  Кильдя,  который  и  выскочил  оттуда,  растопырив  руки. 

Дальше  всё  произошло  с  немыслимой  быстротой  —  русалка  проскочила  под  правой  рукой  Кильди,  махнула  ладонью,  и  все  услышали  звонкое  эхо  плюхи.  А  русалка  мяукнула,  показала  язык  и  скользнула  в  воду;  Кильдя  не  успел  выпрямиться  и  упал  на  помост,  Сигурд  — рядом  с  Кильдей.  Гнилой  помост  не  выдержал  и  вместе  со  всеми  с  хряском  рухнул  вниз  в  мутный  волховский  ил.

   —  Это  неправильная  русалка,  —  обиженно  сказал  Кильдя,  вытаскивая  водоросли  из  бороды  и  выливая  воду  из  сапог,  —  нормальная  русалка  обязана  ловиться.  И  от  огорчения  он  даже  пожевал  бороду.  

—    Должно  быть,  не  наша,  карельская,  либо  эстонская,  —  задумчиво почесал  затылок  Сигурд.

—    Я  думаю,  водская,  —  подал  реплику  Вальдамар.     На  том  и  порешили.

   В  окрестностях  Ладоги  возвышалось  множество  курганов. Но  все  превосходила  размерами  знаменитая  Олегова  Могила. 

     Ещё  в  Рюстрингии  Сигурд  дал  обет  посетить  это  замечательное  место  и  совершить  там  возлияние  каким-нибудь  благородным  напитком. Однако  холм  был  так  велик  и  крут,  что  как  ни  пытался  влезть  на  него  Сигурд,  с  какой  стороны  ни  подбирался,  ничего  не  выходило.  Однако  обет  есть  обет  —  с  этим  не  шутят.  Тогда  взыскательный  выбор  Сигурда  пал  на  Вальдамара.

   —   Вот,  ты,  —  сказал  Сигурд,  —  слазаешь  туда  за  меня.

   —   Сам  лезь,   —  ответил  Вальдамар,  держась за   больную  после вчерашнего голову,  —  когда  слезешь  назад,   поставишь  мне  ковшик  браги  за  ценный  совет.

     Переговоры  длились  долго,  цена  за  услугу  колебалась.

Но  благочестивый  Сигурд  всё-таки  послал  Вальдамара  Пьяницу совершить  требуемое  возлияние.

      В  наползающих  сумерках Вальдамар,  слегка  пошатываясь,  по  сложной  кривой  траектории  добрался  до  места.  В  руках у  него  была  большая  пузатая  амфора.  Влезши  наверх,  Вальдамар  сказал  такую  вису:

                  Всю  амфору  вина 

                  Я  выпью  сам  до  дна.

                  Для  этого  вино

                  Мне  Сигурдом  дано.                                 

После  чего  осуществил  всё, что  обещал.  И  долго  после  этого  громовой  храп  не  давал  спать  ближайшей  окраине  Ладоги.  Один  запоздавший  ладожанин  был  очевидцем  неслыханного  события:   в  полночь  холм  раскрылся  и  оттуда  вышел  грозный  призрак  великого  Хельге.  Он  схватил  пьяного  варяга  за  ворот  и  стал  трясти,  грозя  скрутить  в  бараний  рог  и  отправить  в  Хель.  Вальдамар  с  трудом  открыл  один  глаз  и  грозил  призраку  именем  Валлентайна  Седулия  Изборского  и  плесковской  посадницы  Ингигерд.  При  этом  он  пытался  отставить  ногу   и  выпятить  пузо.

      Конца  спора  очевидец  не дождался,  но,  видимо,  стороны  остались  при  своих  интересах,  поскольку  утром  икающий  Вальдамар  явился  домой,  а  призрака  с  тех  пор  никто  не  видел.  Вальдамар  же  окунул  буйную  голову  в мутные холодные  волны  Волхова,  но  никто  не  стал  бы  клятвенно  утверждать,  что  она  стала  болеть  меньше.  На  память  об  этом  событии  у  Вальдамара  остались  разодранный  ворот  рубахи  и  фингал  под  левым  глазом,  который  держался  месяца  три.

    Спали  в  том  же  корабельном  сарае,  точнее,  в  том,  что  от  него  осталось  после  истории  с  русалками.  Но  первая  часть  ночи  прошла  неспокойно  из-за  кошачьего  воя  —  а  именно  потому,  что  в  это  время  на  ночной  пристани,  сколоченной  из  старых  ладейных  досок,  сходились  два  больших  кота  —  серый  и  рыжий.   Серый  кот  Гостомысл  принадлежал  словенскому  старейшине  Вадиму,  а  рыжий  кот  Берсерк  —  ладожскому  ярлу  Ингварду  Лысому*.  

—  Я-а-а-а-а  самый  большой,  толстый,  красивый,  —  говорил  серый  кот,  мягко  ступая  вперёд  на  ширину  доски.

—   Нет,  я-а-а-а-а  самый  большой,  толстый,  красивый,  —  отвечал  рыжий  кот,  выступая  вперёд  на  две  доски.

—   Я-а-а-а-а,  —  разносилось  по  ночной  Ладоге,  и  кот  ступал  вперёд  на  ширину  ладейной  заклёпки.  

—   Нет,  я-а-а-а, —  и  другой  кот  продвигался  вперёд  на  пол-ладейной  заклёпки.

—  Я-а-а-а-а!!…

…………………………..

 *  Ингвард  Лысый  купил  Берсерка  у  Анатоля  Плинфы  как  раз  во  время  всех  этих  событий.  Плинфа  объяснял  это  тем,  что  ему  недоставало  средств  на  починку  стены  князя  Олега.   Истинные  причины  купли-продажи  остаются  тёмными.     

—  Я-а-а-а-а!!!

    И  коты,  почти  упёршись  лбами,  глядели  друг  на  друга  ненавидящими  

глазами.  Потом  раздавалось  шипение,  как  вода  попадает  на  огонь,  мерзкий  визг  и  в  Волхов  с  мостков  летели  клочья  рыжей  и  серой  шерсти.

     Не лучше  порой  обстояло дело  и  на  ладожских  улицах.  Конунгу  Анатолю  Плинфе  стоило  больших  трудов  не  допускать  крупных  потасовок,    когда  одна  враждующая  сторона  вытаскивала  на  дреколье  забор  с  одной  стороны  улицы,  а  другая  —  с  другой.  И  шли  тяжущиеся  стороны  друг  на  друга.  И  летело  над  Ладогой  уже  не  котовое  я-а-а-а-а,  а  кое-что  позабористее,  но  с  тем  же  смыслом.

     Итак,  Ладогой  правил  конунг  Анатоль  Плинфа.  Плинфа  был  стар  и  мудр.  Поэтому  он  не  растрачивал  попусту  своих  дружинников  в  бесплодных  и  бесконечных  стычках  с  непокорёнными  пока  племенами, а  использовал  для  этого  проезжих  варягов,  которые  были  не  прочь  заработать  пару-другую  диргемов.  К  тому  же,  с  округой  сохранялась  видимость  мира.  

     Ладожский  конунг  впервые  наладил  дипломатические отношения  с  племенами  сумь  и емь,  творившими  до  того  безобразные  набеги  на  его  обширные  владения.   И  даже  обменивался  посольствами.  В  Ладогу  то  и  дело  приходили  лапотные  послы,  где  их  одаривали  брагой,  добрым  словом  и  сапогами.  Послы  пропивали ненужные  им  сапоги  и  после  этого  уходили  обратно.

      Но  ещё  не  все  окрестные племена  в  должной  мере  оценили  мудрость  и  величие  ладожского  конунга.  Этот  недочёт  следовало  устранить.

      Поэтому  Сигурд  со  товарищи  второй  день  месил  грязь  в  окрестных  лесах,  пробиваясь  к  какой-то  деревушке  с  длинным  названием  не  то   на  -кукси,  не  то  на  -ярви.  Но  это  было  неважно.  Когда  из-за  леса  показались  низкие  кровли  курных  изб,  название  никто  спрашивать  не  стал.  Четверо  ваврягов,  построившись  цепью,  прошли  её  из  конца  в  конец.  Жители  бежали  при  первых  же  воплях  —  и  правильно  сделали!  Некоторых  удалось  поймать  и  побить  (для  профилактики),  но  они  вырвались  и  убежали. Варяги  ограничились  тем,  что  перебили  всех  собак,  выпили  всю  брагу,  разбили     горшки,    какие    нашли    (как  назло, —   все  лепные;  бить  их  было  неинтересно)  и,  поймав  общинного  барана,  врезали  ему  красного  орла  за  то,  что  он,  негодяй,  боднул  Сигурда  в  бок.  Барана  пришлось  жарить  на  костре,  потому  что  все  избы  сожгли  сгоряча  сразу.  Осмотрели  добычу,  которая  вся  состояла  почему-то  из пригоршни  новгородских  височных  колец.  Но  это  никого  не  смутило.  После  этого  друзья,  повернувшись  к  лесу,  запугали  жителей  жутким  воем  и  улюлюканьем,  а  Сигурд  даже  спел  короткую  песенку.  Леса  содрогнулись. Рядом  с  тем   местом,  где  до  них  была  деревня,  варяги  нашли  капище.  Они  вытащили  самого  главного  идола,  а на  его  месте  поставили  знак  конунга.  Идола  же  притащили  в  Ладогу  в  знак  своего  усердия. 

      Награбленное  они  сбыли  на  ладожском  толчке,  который  для  этого  именно  и  существовал.  А  сами  пошли  жаловаться  Анатолю  Плинфе,  что  ничего  не  взяли.  Тот  посмотрел  на  идола,  поморщился  после  их  доклада,  почесал  затылок  иглой  от  серебряной  кольцевидной  фибулы и  велел  заплатить.  Серьёзных  денег,  правда,  в  Ладоге  не  было.  Это  было  связано  с  тем,  что  все  средства  шли  на  реставрацию  стены  князя  Олега.  Конунг  считал,  что  это  очень  укрепит  ладожскую  крепость.

        Уже  знакомый   нам  казначей  Кильдя,  из  волжской  чуди,  очень  жался,  отбирая  диргемы  самые  потёртые,  и  даже  пытался  всучить  два  обрезанных  и  один  медный.

     После  этого  варяги  сходили  на   пристань  и  долго  глядели  на  то  место,  где  затонула  их  ладья.  И  даже  пытались  достать.  Но  вода  была  холодная,  глубина  —  большая,  а  верёвка  —  короткая.

     Отправились  собирать  слухи,  чтобы  решить,  что  делать  дальше.  Между  остальными  историями,  услышанными  ими  в  этот  день,  одна  особенно  привлекла  их  внимание.  Уж  больно  неправдоподобно  она  выглядела.  Но  рассказчик  клялся  и  божился,  что  это  —  правда.  А  правда  эта  заключалась  в  том,  что накануне   изборский  конунг  Валлентайн  Седулий  ходил  походом  на  северян.  Племя  это  жило  далеко  на  юге,  и  что  там  понадобилось  Валлентайну-конунгу,  было  непонятно.  Рассказывали,  что  главным   требованием  к  северяном  было:  чтобы  они  назвали  себя  именем  Русь.  Ну, как   минимум, Рос.  Северяне  отказывались.  Конунг  свирепствовал.  Небо  застилал  дым  пожаров,  по  всем  дорогам  валялись  убитые.  Наконец,  измученные  и  примученные  северяне  согласились.  Многие  плакали.  Несогласных  —  а  были  и  такие  —  конунг  согнал  в  резервацию.  После  чего  подумал  и  присоединил  к  ним  и  согласных  тоже,  а  потом  велел  пересчитать  и  результату  пересчёта  несказанно  удивился.  Затем  конунг  ещё  раз  подумал  и  назвал  их  мелким  незначительным  племенем.  Так  проходила  унификация  Русской  земли.

     После  этого  Валлентайн  Седулий  слез  с  коня  и  велел  вытереть  свои  сапоги,  испачканные  пылью,  копотью  и  кровью.  После  чего  поморщился,  выплюнул  зуб,  выбитый  в  драке  с  северянским   вождём  (вождь  уже  покоился  под  курганом)  и  задумчиво  заявил,  что  всему  виной  —  разнообразие  племён  и  мнений.  Если  бы  мнение  было  только  одно,  и  оно  принадлежало  ему, Валлентайну  Седулию,  то  всего  этого,  —   и  он  обвёл  плавным  жестом  вокруг,  —  всего  этого  не  было  бы.  А вокруг,  сколько  охватывал  глаз, простиралась  выжженная  пустыня,  где над  головнями  северянских  поселений  ещё  вился  нежно-сизый  дымок.  

     Заляпанные  кровью  дружинники  в  порубленных  кольчугах  с  зазубренными  мечами  в  руках,  переглянулись  и  недоумённо  пожали  плечами:  в  самом  деле,  какие-такие   мнения?   Тут  либо  дань  плати,  либо  в  рай  лети!   А  мнение  только  одно  —  и  оно  всегда  только  у  конунга.  А  какое  оно  —  хрен  его  знает…

     Сведения  — если  они  действительно  были  правдой  —  оказались  важными.  Как пить  дать,  после  этого  похода  конунг  Валлентайн  отоварился  на  славу!  И  диргемов  теперь  у  него  —  куры  не  клюют!  Да  и  от  связей  с  западом  конунг  тоже  кое-что  имел  — сведения  об  этом  иногда  просачивались  в  Ладогу.  Совещались  варяги  недолго.  После  этого  Сигурд  подвёл  итог  и  решительно  заявил:

   —  Денег    мало,    и   до   Миклагарда   не  хватит.  Надо  ещё.  Мы   едем  наниматься  к  конунгу  Валлентайну  Седулию  Изборскому,  у  которого есть  много  денег  — и  диргемов,  и  денариев.

    Говорят,  что  услышав  это,  опытный  и  мудрый  ладожский  конунг,  как  бы  невзначай,  но  чтобы  все  слышали,  сказал:

—   Добром  это  не  кончится.

    И,  как  потом  выяснилось,  оказался  прав.  Но  это  наши  варяги  узнали  уже  задним  числом.

    Взяв  ночью  лодку,  и  не  спросив  при  этом  хозяина,  четвёрка  варягов  отправилась  в  путь.  Сталкивая  краденую  ладью  в  воду,  Бурислейф  жёстко  произнёс:

—   Статья  73.  60  кун  штрафа.

     Впотьмах  проплыли  Рюриково  городище. И,  действительно,  города  там  уже  не  было,  потому  что  изгородь  подгнила  и  провалилась,  а  никакой  Рюрик  тут  уже  не  жил.  Ходили  только  легенды,  как  он  на  этом  месте  пил,  буянил  и  безобразничал.  На  склоне  городища  паслась  коза,  и  больше  признаков  жизни  не  наблюдалось.

—  Эй,  люди!  —  заорал  словоохотливый  Сигурд.

—   Бе-э-э,  —  ответила  коза,  и  опять  стало  тихо.